РАССКАЗ О ДЯДЕ ЛЁНЕ, ПРОШЕДШЕМ НЕМЕЦКИЙ ПЛЕН

Часть вторая

Дядя Лёня Резник

Когда в 1942 году в марте месяце мы ехали пополнением на фронт, нам сделали остановку в Воронеже. Это было 1 мая. Там повели нас в баню. Переодели во всё новое. Накормили. И пошли мы пешком на передовую. Дошли до станции: «Поворено», «Шагри». Там была первая линия фронта. Воевать долго мне не пришлось. Шестого июня я уже попал в плен.

На «Старом Осколе» попал в плен к немцам. И нас гнали колонной пешком до Харькова. Сперва в Белгород, потом в Харьков. В Харькове нас поместили в холодную, бывшую советскую тюрьму. Она была полуразрушенная. Не было ни окон, ни дверей. Но были ещё места с деревянными нарами. Но нам отгородили колючей проволокой загородь под открытым небом. Как будто скот, загоняли в клетки. В каждую клетку по сто, двести человек. И там находились под солнцепеком и дождём.

Я сам не считал, но по рассказам и при общении с людьми, понял что там было, примерно, двадцать шесть тысяч человек военнопленных. И вот, в один из дней, построили на площади всех военнопленных для поиска евреев, коммунистов, комиссаров. Объявлял комендант немец. Переводил переводчик-украинец, в украинской вышитой рубашке.

Был там и заместитель коменданта лагеря. Немцы говорили, что русский полковник, три шпалы носили тогда. Ну, вот они выстроили и спрашивают, кто есть жиды, коммунисты, комиссары - выйдите. Потому, что всё равно, мы всех найдём. Построили по пять рядов по двадцать человек. Больше ста человек вышло из рядов. С них сразу поснимали гимнастёрки, сапоги у кого были. И расстреляли перед всем строем. Опять спрашивают, больше никого нет, все молчат. Пошли искать.

Я решил так, если я выйду сам - расстреляют, найдут - тоже расстреляют. Так из двух смертей я выбрал какая легче мне принадлежит. И я, значит, стоял и не подавал никакого вида. Они начали искать - это были немцы. Щупали лоб руками, как бы измеряли голову. Но меня прошли, не тронули.

Они искали ещё евреев, по каким-то своим непонятным методам и приметам. Кто их знает, по каким приметам они искали? Но, искали. Прошли мимо меня. Рядом, через одного, стоял нац. мен. (национальное меньшинство) армянин. Его взяли украинцы-полицаи и потащили.

Он стал кричать:

«Нет, я армянин. Я же ...», - украинцы в ответ,

- «Жидовская морда, купил…»

- «Да вот моя красноармейская книжка»

- «Ой, жидовская морда, уже купил книжку и подкупил кого-то».

Так собрали человек двадцать-тридцать и увезли. При нас их не расстреляли, но больше мы их не видели. И так, я остался в этом Харьковском лагере. Потом был транзитный лагерь. Когда нас из Харькова перевезли в Полтаву. Так в Полтаве лагерь был разбит на три зоны: Карантинная зона, Транзитная зона и Рабочая зона.

Я был в «Рабочей зоне». И в один прекрасный день, когда утром, естественно, построили на завтрак. Давали там кусочек хлеба. Подходит ко мне один украинец сзади, положил руку на плечо и говорит по-украински, - «Ты хочешь жить или не хочешь жить?», - я, конечно, отвечаю, что хочу жить. Это был Петро Луценко из Днепропетровска. Мы были в одном взводе до плена.

Он тогда поздоровался и мне говорит: «Ты мне будешь отдавать пайку своего хлеба. А суп, как мы его называли - баландой, будем делить пополам». И так, он свою пайку хлеба прятал в свой вещмешок, мою забирал и тут же съедал. Суп свой закрывал в котелке и вешал на крючок, который был сзади на кителе, а мой вдвоём поедали. Ну, думаю, что делать? Отдавать ему каждый день свою еду, то умру с голоду. А не дать ему, так он приведёт полицаев и тогда немцы меня расстреляют. Надо бежать.

- То, что д. Лёня рассказывал вне интервью в этом месте:

И вот, однажды, я, не выдержав голода, съел свою пайку, и не отдал ему. Когда он пришёл за ней, я сказал, что я её съел. Он злорадно сказал мне, что ты теперь пожалеешь. Но к этому времени я уже сблизился с двумя пленными, которые также раньше служили со мной в одной роте. Один был командир, а второй был рядовым. Оба были русскими, не украинцами. А так-как, мой родной язык был идиш, а он схож с немецким, то я понимал, что говорят немцы-конвоиры. И тем самым, я делился с ними той информацией, которую слышал. И потому был очень ценным для них человеком.

Когда я рассказал им, после возвращения со своей смены, что сказал мне этот Петро Луценко, после того, как я не отдал ему свою пайку. Так они втолкнули меня в следующую уходящую смену, сказав, что он сейчас приведёт полицаев и они меня расстреляют. А когда этот Петро привёл полицаев, то они не смогли найти меня. Тогда он сказал полицаям, что он останется здесь, чтобы дождаться меня, а сами полицаи могут идти.

Так, когда он пошёл в туалет, то эти двое, мои бывшие однополчане, схватили его за ноги и засунули в дырку головой, и утопили в этом дерьме. Но полицаи, которые приходили за мной, хотя не видели меня в лицо, всё-равно, обо мне уже знали. И с пропажей этого Петро, подозревали бы меня. Так что, в любом случае, нужно было бежать.

- А теперь вернёмся опять к интервью д. Лёни и продолжим:

А там Полтавский лагерь находился. На территории бывших артиллерийских военных складов. И с обоих сторон были железнодорожные пути. А так как рельсы крепятся к шпалам с помощью металлической подкладки, размером 20 на 20 см. и костылей. То я, на всякий случай, подобрал валявшиеся одну подкладку и костыль, и спрятал. Выбрал одну тёмную дождливую ночь, подкопал под проводом заграждения и убежал.

Когда я убежал с лагеря, там недалеко был лесок. Но я сразу ничего не знал: ни дорог, ничего. Знал только, что приблизится утро и кинутся меня искать. Так, я, минуя лесок ушёл ещё дальше. Всю ночь шёл до самого рассвета. И дальнее проделал расстояние. Пока не прошёл большой и глубокий лес. И в этом лесу, в глубине леса я спрятался. И пролежал там два дня. Никуда не выходя.

Я знал, что будет облава, что будут искать. Но прошло всё благополучно. Я питался в лесу одними ягодами. Находил ягоды, ел грибочки в сыром виде. А потом я стал пробираться ближе к полям. Где должны были уже снять урожай. Как раз это был август месяц. Там уже был горох в стручках, пшеница, не убранная в колосках. Я наколотил эти самые колоски. Зёрна спрятал в карман и этим питался.

И так получилось, что днём я прятался и выбирал ориентир: где сёла были, где дороги проходили. Наблюдал. А ночью я двигался. И вот вижу один маленький хуторок. Где-то пять-шесть домиков, не больше. И одна большая конюшня. Я решил ночью зайти в этот хуторок и попросить покушать. Что будет, то будет. Дождался ночи, почти стемнело. Постучал в окошко, вышла женщина. Посмотрела на меня. Я, вообще, чисто говорил по-украински. Закончил украинскую школу в местечке. Так я говорю, можно я зайду. Так она тут же стала говорить:

- Ой сыночек, мой дорогой. И мои сыны здесь приходят. Зайди, я тебя накормлю.

Зашёл в дом, она меня посадила за стол, поставила тарелку борща зелёного - щавелевый борщ, кусок хлеба.

- Покушай, - а сама взяла ведро, - пойду подою корову. Подожди, я тебе ещё молока дам.

Но я ж увлёкся, несмотря на то, что я знал, что ночью коров не доит никто. Я в тот момент не сообразил. И я, не успев докушать борща с хлебом, как она уже пришла с полицаем. Фамилия его была Дмитров - бывший бригадир в этом районе.

И был ещё с ним Николай Сахнов. Они двое были. Они, как работали бригадирами, так и стали полицаями в этом районе. Но, оказывается, это было отделение совхоза «Верещальный», Сентябрьского района, Полтавской области. Он, по-украински стал спрашивать, - Куда идёшь? Откуда идёшь? - я сказал, где я родился и что иду домой. Женщина в это время в полотенце завернула кусок сала, кусок хлеба и говорит, - «На тебе на дорогу, потом покушаешь».

Он меня вывел и этим карабином, как дал под лопатки, что я упал. И всё сало, и хлеб улетели, что мне уже было не до этого. И ещё присказывая: «Сталинские чинуши, вы ещё воюете, а наши уже дома все давно сидят». А мы ещё всё воюем. Он повёл меня в эту конюшню. В конюшне, оказывается, было, примерно, сто человек военнопленных. Их всех пригнали на уборку урожая немцы. Это было отделение совхоза «Верещальный».

В этом совхозе «Верещальном», на станции «Синче», держали нас до глубокой осени, пока не закончили уборку урожая. Выкопали картошку, загуртовали эти караты на зимнее хранение. И когда настали морозы, нас погрузили на сани и вывезли в Лубны. В Лубнах лагерь находился в двадцатой школе, а на работу везли на фабрики. Там табачная фабрика была и трикотажная фабрика. Куда возили на работу.

Потом, это уже было в феврале 1943 года, где сняли у всех обувь. Дали тряпки, чтобы замотать ноги этими тряпками. Сняли и забрали тёплую одежду. Посадили нас в товарные вагоны и повезли, а куда, мы уже не знали.

Остановка была большая на станции «Шепетовка». Этот вокзал мне был очень знаком. Я там бывал часто, потому, что у меня там дедушка и бабушка жили. Так мне, так душу защемило, когда я увидел через окно «Шепетовку».

Нас везли в Ровно. Так в пути многие ухитрялись, вырезав пол в вагоне, выбрасываться на ходу между рельсами. Связывали полотенца. Один держал один конец полотенца, а другой спускался на ходу поезда, держась за второй конец полотенца. Конечно, если кто успел лечь между рельсами вдоль, так тот выжил. А если, кто попал под колёса, конечно, тот погибал. И таким путём нас привезли в Ровно.

В Ровно нас разместили в конюшне бывшей кавалерийской части. И там ещё были казармы. В казармах разместили охрану. Потом лагерных, как их называли «придурки» - поваров, сапожников, портных, которые обслуживали немцев. А нас, значит, в этих конюшнях.

Это уже был февраль-март месяц. И тут приблизилась пасха - Христианско-православная пасха. И в этот пасхальный день, украинские священники - церковные религиозные люди, решили устроить подарки. Дать праздничные подарки военнопленным.

Когда наступила эта пасха, построили весь лагерь в одну колонну. И в проходе стояли: священник, комендант лагеря - немец, ещё пару человек переводчики. И каждый должен был подойти перекреститься, поцеловать священнику руку, и он вручал подарок. А немец от себя давал пачку сигарет.

А я ведь не знал, как креститься надо. Колонна продолжала двигаться. Так я пару раз вышел, вроде, как ботинок развязался, а сам смотрю какой рукой, какими пальцами. Ну слава богу, праздник этот прошёл. Получил этот пасхальный паёк и удачно, всё прошло нормально. Слава Б-гу, жив остался и здесь.

Ну, прошла пасха. Потом, по Ровно была такая паника, когда партизанские отряды Медведева освобождали лагеря и освободили два эшелона с детьми. И тогда немцы начали отправлять эшелоны в Германию, т.е. Ровно разгружать. Ну, и когда объявляли построение, а я знал, сказали, что для того, чтобы попасть в Германию, главное пройти медицинский осмотр. А так как, поскольку, мы жили в конюшне, где стояли лошади, то были колодцы для стока воды - нечистоты. Так, я прятался в этом колодце и на начальные два этапа не попал.

Два этапа я пропустил, не попал. Они отбирали и приводили других людей, а остальных распускали. Но, однажды, мои знакомые, друзья, которые передавали друг другу, сказали: что один этап идёт без проверки. И на третий этап я попал, но вместо Германии я попал в Псков.

В Пскове нас долго не держали. Когда мы попали в Псков, уже было летнее время. Военнопленные находились там в совхозе «Великий», там река проходит «Великая» и был совхоз «Великий». Нас везли на работу в этот совхоз. Мы, пленные: вязали снопы, складывали зерно и молотили хлеб, когда закончили уборку хлеба.

Продолжение следует...

Израил - Изя Ниязов.