САМУИЛ МАРШАК: «ГОЛУБЧИК, НЕУЖЕЛИ Я НЕ ВСЁ УНИЧТОЖИЛ?»

ДВОЙНАЯ ЖИЗНЬ, О КОТОРОЙ НЕ ЗНАЛ НИКТО

Часть вторая

РАЗГРОМ

В тридцатые годы начались неприятности. Сначала невинные критические статьи в адрес ленинградского отделения «Детгиза». Маршака обвиняли в «небывальщине»: огонь не может разговаривать с пожарным, а пожарный с водой. Горький заступался за Маршака, обрушивался с критикой на самих критиков, но остановить начавшуюся травлю уже не мог.

Затем появились доносы. «Необходимо разоблачить вредительскую издательскую практику маршаковской школы и самого Маршака. Очистить издательство от всех чуждых и подозрительных людей». Редакцию обвиняли в том, что печатают «только своих» и тем самым срывают планы издания русской классики.

В 1937 году стенная газета Лендетиздата вышла под заголовком «Повысим революционную бдительность». В ней говорилось, что «вредительская шайка врагов народа», в которую входили Тамара Габбе, Александра Любарская, Николай Олейников и другие, в течение нескольких лет вела «диверсионную деятельность».

Маршака в те дни не было в Ленинграде. В ночь с 4 на 5 сентября 1937 года арестовали редактора Александру Любарскую. В тот же день уволили других сотрудников. Поэта Николая Олейникова и редактора Сергея Безбородова расстреляли 24 ноября 1937 года.

НКВД намеревался создать «дело Маршака». От Самуила Яковлевича потребовали отречься от «шайки врагов народа». Маршак этого не сделал.

Он вернулся из отпуска к страшной беде. Гибель редакции, его любимого дела, гибель учеников и друзей, доверивших ему свою судьбу. Маршак поехал в Москву, вместе с Корнеем Чуковским добился приёма у генерального прокурора Вышинского. Любарскую удалось вытащить из тюрьмы, она провела за решёткой полтора года. Но редакцию спасти не удалось.

Именно в разгар этой травли Маршак написал «Рассказ о неизвестном герое»: «Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы в нашей столице…» Напечатать этот рассказ в ленинградском отделении уже не пришлось. Оно было уничтожено. Маршак навсегда уехал из Ленинграда.

ВОЙНА И ДВОЙНАЯ ЖИЗНЬ

Прошло десять лет, и началось то же самое. Но теперь масштаб был другим.

22 августа 1941 года Маршак выступил на «митинге представителей еврейского народа» рядом с Михоэлсом, Эренбургом, Эйзенштейном, Капицей. Он вошёл в состав Еврейского антифашистского комитета. Он сблизился с его председателем Соломоном Михоэлсом.

В годы войны Маршак писал знаменитые сатирические стихи для плакатов «Окна ТАСС», получил за них Сталинскую премию.

Но параллельно он делал нечто, о чём не знал никто: сел за переводы с идиша народных песен гетто об ужасах нацистского террора. Переводил песни узников Шяуляйского и других гетто. Писал их в стол. Целиком «Песни гетто» не были опубликованы при его жизни.

В ночь на 13 января 1948 года Соломон Михоэлс был убит в Минске по приказу Сталина. Официально объявили, что он погиб в автокатастрофе. Маршак откликнулся стихотворением «Памяти Михоэлса»:

«Здесь на подмостках люди умирали и выходили к зрителям опять. А он лежит недвижно в этом зале, и на призыв друзей ему не встать».

Стихотворение долго ходило по Москве в самиздатовских списках. Опубликовать его удалось только после смерти Маршака.

20 ноября 1948 года Еврейский антифашистский комитет был распущен. Многие его члены арестованы. 12 августа 1952 года тринадцать членов ЕАК были расстреляны. Эта дата вошла в историю как «ночь казнённых поэтов». Фамилия Маршака неоднократно звучала на допросах и фигурировала в протоколах. Список лиц для дальнейшего расследования включал двести тринадцать человек, Маршак был среди них.

Однако пока его не трогали. Он жил в постоянном напряжении. Исчезали друзья. В его квартире раздавались анонимные звонки. Ему угрожали.

«ОБОЙМА» И БОРЬБА С КОСМОПОЛИТИЗМОМ

В конце сороковых первыми вновь были критики. Они объявили войну «небывальщине» уже в новом обличье. Громили любимую детьми азбуку «Автобус номер 26»: «Недопустимо пассажиров автобуса, советских людей, превращать в зверей, птиц и рыб, наделять их неприличными чертами».

За этими формулировками скрывалось то, что десятью годами ранее говорилось прямым текстом с высоких трибун. Сейчас, в сорок девятом, власть действовала иначе, через прессу. «С особой пристальностью стоит приглядываться к попыткам столкнуть детскую литературу на враждебный нам путь космополитизма», писала «Литературная газета».

В официальной печати появилась формула «обойма»: Кассиль, Маршак, Барто. «Детгиз», мол, это не «Детгиз», а учреждение, в котором командует «обойма». Все понимали, что имеется в виду.

Посыпались выпады и против комиссии по детской литературе, которую возглавлял Маршак. Появилась директива о «балласте в писательской организации». «Балластом» оказались писатели еврейской национальности.

В издательство зачастили комиссии с бесконечными проверками. Именно тогда председатель одной из них и показал сотрудникам «истинное лицо» Маршака, бросив на стол книжку «Сиониды».

СПАСЕНИЕ В ПЕРЕВОДАХ

А Маршак делал вид, что ничего не происходит. Он с головой ушёл в переводы. Шекспир, Бёрнс, Байрон, Блейк, Вордсворт, Киплинг, Милн. Его коллеги были убеждены, что он так спасался.

Именно тогда появился знаменитый перевод «Баллады о королевском бутерброде» Алана Милна: «Никто, никто, никто не хочет масло мне найти!» И классические переводы сонетов Шекспира, за которые он получит Сталинскую премию.

Рассказывают, что в конце сороковых годов имя Маршака оказалось в одном из расстрельных списков. Сталин, увидев его, якобы сказал: «Ну зачем же расстреливать Маршака? По-моему, это хороший писатель». И перенёс его в список награждённых Сталинской премией.

Документально эта история не подтверждена, но характерно, что она существует и упорно пересказывается. В ней сконцентрирована вся абсурдность эпохи, когда расстояние между расстрельным списком и списком лауреатов измерялось одним словом вождя.

Как бы то ни было, Маршак выжил. К 1951 году он был четырежды лауреатом Сталинской премии, в 1963 году получит Ленинскую. Он был провозглашён классиком советской детской литературы. О библейской теме в его творчестве так никто и не узнал.

ЛИЧНЫЕ ПОТЕРИ

Были в жизни Маршака и личные трагедии, о которых он почти не говорил.

В 1915 году первенец семьи, годовалая дочка Натанаэль, опрокинула на себя кипящий самовар и погибла от ожогов. После этого страшного удара у Маршаков родились ещё два сына: Иммануэль в 1917 году и Яков в 1925-м. Родители тряслись над детьми.

Когда маленький Иммануэль заболел, Маршак за одну ночь написал «Сказку о глупом мышонке», чтобы заработать на лечение сына в Евпатории.

В 1946 году от туберкулёза умер 21-летний Яков. Маршак тяжело переживал потерю. Вслед за сыном, не выдержав горя, в 1953 году ушла из жизни Софья Михайловна, верная спутница, которую он встретил на палестинском пароходе сорок два года назад.

Трагическая деталь: для Якова достали лекарства из-за границы, но не успели. Лекарства передали другому больному юноше, и тот выжил. Спустя годы этот человек подошёл к внуку Маршака, Александру, и рассказал ему эту историю.

Маршак написал стихотворение памяти младшего сына, одно из самых пронзительных в его лирике: «Здесь ты лежишь в своей одежде новой, как в тот печальный вечер именин, в свою дорогу дальнюю готовый, прекрасный юноша, мой младший сын».

ПИСЬМО, КОТОРОЕ ПРИШЛО СЛИШКОМ ПОЗДНО

Из потомков Маршака в живых остался только старший сын Иммануэль, ставший выдающимся физиком, разработавшим методику аэрофотосъёмки и получившим Сталинскую премию. Именно он перевёл на русский язык «Гордость и предубеждение» Джейн Остин.

Любопытно, что когда в 1960-х годах Иммануэлю присудили Золотую медаль Дюпона, его не выпустили за рубеж. Власти боялись, что сын Маршака не вернётся.

Самуил Яковлевич доживал свои последние годы, окружённый славой и наградами, но внутренне сломленный потерями. Он написал ещё несколько десятков книг.

В 1960 году вышла автобиографическая повесть «В начале жизни», где Маршак с ностальгической теплотой писал о быте еврейского Витебска, о религиозности близких, о своём первом учителе иврита. Это было настолько непривычно для советского классика, что читатели не сразу поняли, насколько личным и исповедальным был этот текст.

Маршака часто спрашивали, почему он не покинул страну в трудные для евреев времена. Он отвечал, что не может трусливо сбежать. Как он будет смотреть в глаза тем, кто в него верил?

Незадолго до смерти Маршак получил письмо. Автор не церемонился: «Позволю себе выразить вам своё глубочайшее сожаление по поводу того, что вы не подарили современникам ни одного произведения, посвящённого своему еврейскому народу. Подлинно национально-народного, ничего нет.

Хочется верить, что в течение последнего периода вашей жизни вы заполните этот пробел, чтобы еврейский народ мог считать вас своим народным поэтом. Вы в большом долгу».

Мы можем только предполагать, что чувствовал Маршак, получив это письмо.

ПСАЛОМ, КОТОРЫЙ ОН ТАК И НЕ ПЕРЕВЁЛ

Всю свою жизнь Маршак мечтал перевести на русский язык 136-й псалом Давида. Брался за него всякий раз, плакал и откладывал. Он так и не сделал этого до самого конца.

4 июля 1964 года Самуил Яковлевич Маршак умер в Кунцевской больнице от острой сердечной недостаточности. Ему было семьдесят шесть лет. Незадолго до смерти он перенёс операцию на глазах, но продолжал работать, на слух правил пьесу «Умные вещи». За день до кончины диктовал письмо ученицам белгородской школы и обещал поправиться.

На похоронах в Доме литераторов выстроилась огромная очередь. Прощались с классиком советской детской литературы, с «добрым дедушкой Маршаком».

Никто не знал, что в его архиве остались стихи об Иерусалиме. Переводы песен гетто. Стихотворение памяти Михоэлса. Целый пласт творчества, написанный в стол, спрятанный от чужих глаз.

И чтобы понять, почему 136-й псалом так и остался непереведённым, стоит прочитать его текст. Этот псалом начинается словами: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе». А заканчивается клятвой, которую Маршак, видимо, повторял про себя всю жизнь: «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня, десница моя. Прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя».

Он помнил. Всю жизнь. Но вслух сказать не мог.

golbis.com