РАССКАЗ О ДЯДЕ ЛЁНЕ, ПРОШЕДШЕМ НЕМЕЦКИЙ ПЛЕН

Часть первая

Рассказ базируется на видео-интервью, которое было взято в 1990 году американской журналисткой из организации "Jewish Family Service" у моего дяди Льва Резника, прошедшего немецкий плен, будучи евреем.

Наверное, у каждого человека бывает такое в жизни. Что иногда ты чувствуешь, что ты должен сделать, что-то важное, необходимое. Но у тебя всё время не хватает на это времени. Пока не случается какое-то печальное событие. Которое говорит уже тебе “ну, вот, ты и опоздал”.

Так и у меня случилось, когда ушёл из жизни д. Лёня. Всё время хотелось написать о своём родном дяде Лёне. Который прошёл плен во время Второй Мировой Войны. Хотя я никогда не печатался и не писал, кроме как школьных сочинений, да писем. Но внутри, что-то всё время сидит, точит и говорит, что нужно это сделать, это твоя миссия.

Как сказал на похоронах дяди Лёни, его внук Саша Столяр (извинившись, что он будет говорить на английском языке, т.к. ему так легче): “У нас с Мишей (двоюродный брат, второй внук д. Лёни) не было проблем, когда нужно было писать сочинение об интересном человеке, с которого можно было брать пример. Это был наш дедушка”.

Дядя Лёня был живой историей Холокоста. Теперь его не стало, и ты понимаешь, что больше тянуть нельзя. Что это поколение уходит. А этому поколению достался самый тяжёлый период, пережить страшную войну. Поэтому этот рассказ о моём д. Лёне Резнике. Те воспоминания, что я слышал от него самого. И те ответы в интервью, которое взяло у него джэй-си-си в 90е годы. Как одного из тех немногих спасшихся евреев, прошедших плен или концлагерь, записанное на видео плёнку.

Очень долго просил эту плёнку и вот, наконец, мне её дали. И вот, теперь ты видишь, как перед тобой на экране появляется человек с добродушным, внимательным взглядом и умными глазами. Тогда ему было почти восемьдесят. И с неповторимой, доброй и мудрой улыбкой начинает рассказывать о себе. И пусть сейчас это слышится, как от него самого. Вот его повествование о своей жизни.

- Родился я 15 октября 1914 года (в интервью называет 5 сентября, потому, что при въезде в Америку, сделали ошибку. И.Н.) Жили в еврейском местечке Красноставе, под Киевом, в тех самых еврейских местечках, в которых родились те песни, которые исполняет сейчас Ефим Александров.

Нас было восемь детей. После войны в живых осталось только трое. Мама была обыкновенной домашней хозяйкой. При наличии восьмерых детей, работы хватало вот так вот, с головой. Плюс, к тому ещё, было хозяйство: корова, птицы.

Знаете, как в то время в местечке жили? У папы было, если выразиться по советским нормативам того времени до 1929 года - «заводик». Который изготавливал огнеупорный кирпич. Вернее, это была полукустарная мастерская во дворе дома. На которой каждый день вся семья там работала и ещё 4-5 человек нанятых помощников. Чем и добывали хлеб насущный на своё пропитание.

Работа была тяжёлая. Глину месили ногами. В 1929 году, конечно, во время коллективизации и приватизации, закрыли и отобрали этот «заводик». И отец лишился работы, потом на этом месте сделали кооператив. И отца назначили мастером этого кооператива. Позже он стал бухгалтером и кассиром, и так до самой войны.

Во время голодовки 1932-1933 года я выехал в Киев. Потом забрал к себе младшую сестру. Ну и там жил холостяцкой жизнью. Старшая сестра вышла замуж в городе Полоне и там позже погибла с мужем Абрашей Раскиным, и тремя детьми в 1941 году. В 1939 году я пошёл работать в НКВД связистом по доставке секретной документации. И при освобождении Западной Украины меня перебросили в Тернополь.

Там, в Тернополе, во время службы меня и застала война. Но перед войной в 1940 году я приехал домой в отпуск. И нам удалось в последний раз всей семьёй встретиться. Мы, все дети - те, кто уже уехали из родного дома. Списались и приехали домой в одно время.

И, конечно, получилась семья, человек пятнадцать, вместе с внуками и зятьями. Была суббота, сидели за большим семейным столом. И папа, покойный, как-то высказался: «Б-г знает, где и когда мы ещё встретимся всей семьёй в таком составе».

Это было в 1940 году. Откуда он мог это предчувствовать? Видно, сердце подсказало так высказаться. Ведь мы тогда увиделись последний раз. Ну, конечно, кончился отпуск у некоторых и разъехались почти все. Я ещё остался. На тот момент, я всё ещё был холостяком. Это было вечером, в пятницу. Я пошёл гулять в компанию, а обычно с пятницы на субботу, зажигалась керосиновая лампа. А в неё наливали керосин не полностью. Так, чтобы она сама по себе потухла. А я пришёл в субботу, как-то раньше с гулянки и потушил лампу.

Папа сошёл с постели и дал мне две пощёчины за то, что я потушил лампу. И сказал: «У себя в доме веди себя как хочешь, но в моём доме, традиции моих родителей не нарушай». Конечно, у меня было угрызение совести, я сделал это по забывчивости, не специально. Но я себя поставил на его место. Сколько ему стоило здоровья, подойти и взрослому сыну дать две пощёчины ночью. Конечно, я сразу, попросил прощения у него. Потом я уехал и больше мы не виделись. Но пощёчины эти я до сих пор чувствую на себе.

В 1941 году, как я говорил, продолжал служить в Тернополе. Моя младшая сестра Геня, закончив Житомирский Педагогический Институт (техникум - И.Н.), работала в сельской школе учительницей. В Новоград-Волынском районе. Ну и, естественно, хотела поехать в отпуск во время школьных каникул домой к родителям. Но я ей сказал, приезжай раньше ко мне. Погостишь у меня пару дней, и я тоже возьму отпуск. И мы вместе поедем к родителям.

На тот период я уже был женат. Ну, и я ей выслал пропуск. Тогда в Тернополь можно было въехать только по пропуску. Она приехала в Тернополь, это было 17 июня, а 22-го началась война. В ночь на 22-го июня, когда началась война я дежурил по отделу. Там же собрались дежурные с других отделов. Ну, ночью, что делать - анекдоты, прибаутки, всякие рассказы, истории. Смеялись, конечно, и это было около четырёх часов ночи. Вдруг, влетает начальник отдела по фамилии Солон. Сам он был из Днепропетровска. И начал кричать,

- Что такое, почему смех. Вы знаете, что сегодня война началась. Что бомбили уже и Киев, и Одессу, и другие города. Поэтому, тем у кого свои семьи, бегите домой и предупредите, чтоб были готовы. Возможно, предстоит либо маскироваться, либо эвакуироваться.

Я побежал домой, естественно, в военной форме, чтобы предупредить жену и сестру. Жил я на бельэтаже, шесть или семь ступенек. И когда я поднялся по ступенькам, то услышал, что, что-то стукнуло. Я нагнулся и увидел, что лежит кусочек металла. Я поднял его - это была пуля, она была ещё горячей.

В меня стреляли свои, местные. Но не попали. В уме пролетело, слава Б-гу, что не попали. Я быстро положил её в карман. Вбежал в коридор, разбудил сестру и жену. Сказал им, что такое вот дело, началась война. Смотрите, могут бомбить, чтоб вы были готовы. А 27 июня дали команду, быстро погрузить в товарные вагоны семьи командирского состава и срочно эвакуировать.

- Так, по совершенной случайности, благодаря дяде Лёне, моя мама осталась жива. А поехала бы сразу домой к родителям, то там бы и осталась в этой яме, как все. И, естественно, не было бы и меня. Но пусть продолжает дальше своё повествование д. Лёня.

- Ну, а пулю эту я спрятал в зашитый потайной карманчик. Посчитав, что раз эта первая пуля в меня не попала, то пусть она будет моим талисманом. И всю войну прошёл с ней. С ней же попал в плен в 1942 году. И когда вернулся после войны, слава Б-гу: жив, здоров и невредимый. Будучи стоя трижды под расстрелом. Значит, Б-г меня спас.

Тогда я стал верить в Б-га и посещать синагогу. Женился второй раз. Потому, что первая жена меня не дождалась. И стал религиозным, в пределах возможности при советской власти.

А вот с другой старшей сестрой Эстер произошло всё по-другому. Она закончила Житомирский еврейский педагогический техникум. И её направили в Биробиджан работать учительницей. Там она вышла замуж за парня, который тоже закончил Житомирский еврейский педагогический техникум. Но работал уже директором школы.

И в 1941 году, как принято в еврейских семьях, она приехала домой к матери. Как принято было, к родителям, чтобы рожать четвёртого ребёнка. Они приехали где-то 20 июня, за пару дней до начала войны. Она родила ребёнка, а через некоторое время и она, и её дети, и муж, все погибли вместе с моими родителями, и всей оставшейся семьёй.

Война началась 22 июня, а 26 июня немцы уже были в этом районе. 27 августа с этого еврейского местечка Красностав, согнали всех евреев в клуб. Их там было 785 человек. Держали их там целые сутки. И малыми группами, колонной, гнали в Гутынский лес.

А когда приходили на место, то там уже была готовая, огромная вырытая яма. Ну, и так их раздевали, и расстреливали. Причём не столько даже расстреливали. Полицаи убивали лопатами, вилами, палками, чем только могли. И живьём бросали в яму. Немцев там было всего лишь один или два.

Очевидцы - украинцы, когда мы приехали после войны, рассказывали, что чуть ли не три дня земля шевелилась. А кровь лилась ручьём по всей окружности. Только трое человек смогли вылезти из этой ямы ночью и убежать в лес.

Был ещё случай, после войны, это было где-то в шестидесятых годах. Один старый местный житель, украинец, лежал при смерти в районной больнице. А там в Славуте, это был районный центр, жил старик Але-Шлоймэ Фердман.

Он был Красноставский. Но, так как, в Красноставе после войны евреев не осталось. Так он, когда вернулся после войны, жил здесь в Славуте. Это не далеко от Красностава. Так вот, этот старый украинец, во время войны, оказывается, когда они косили сено, то видел в каком месте есть ещё одна могила, где расстреляли евреев. И он попросил санитарку позвать этого Але-Шлоймэ Фердмана в больницу. Что он должен перед смертью ему, что-то сказать.

И когда этот Але-Шлоймэ Фердман приехал, так он сказал ему: «я не хочу умереть с грехом на душе, поезжай в Яблонивку, - это другое село, - и найди лесника. И он укажет, где есть ещё одна могила. Где на двух машинах, тогда привезли одну молодёжь. То есть, только молодых ребят и девушек. Которые, видимо, копали эту могилу. Не зная даже для какой цели. И там их в этом лесу расстреляли».

Ну, а через некоторое время я приехал на годовщину смерти. Как обычно, там мы собирались каждый год, кто только мог. Приезжали со всего Союза, то есть, те, кто чудом остался в живых. Выходцы из Красностава. И у кого погибли там все родственники.

Вот тогда, человек восемь, мы поехали в Яблонивку. Нашли там этого лесника. Он повёл нас в лес, подвёл к одному дереву и сказал: «вот, здесь вот и копайте», - мы начали копать и обнаружили две кости. Там с нами тогда находился и раввин Славутский. Он помолился и сказал, что сейчас больше ничего трогать не будем.

Мы поставили знак на этом месте и вернулись в Славуту. А там начали ходатайствовать перед горисполкомом, чтобы разрешили перезахоронить на еврейское кладбище в Славуте. Так только на второй год разрешили. После чего мы поехали, собрали эти кости. Вышло семьдесят шесть скелетов. Уложили в восемь больших ящиков и захоронили на Славутском кладбище.

Продолжение следует...

Израил Ниязов.